Закулисье. Или изнанка. Мне кажется, это самое интересное, что бывает в театре. Каким бы он не был. Крошечным или огромным. Драматическим или оперным. Закулисье, как нора, куда постоянно убегает белый кролик, в жилетке, шляпе и с часами.( заглянуть? )

Удались. Че греха таить. Сначала был дикий шоппинг. Итог: зимняя шапка а-ля Барбара Брыльска, перчатки в тон, лыжные штаны, перчатки для катания и повязка на уши. Забавное состояние, когда ты едешь в автобусе, от остановки до остановки, метров 500. А вся улица стоит. Парочка, женщина с сумками, группа китайцев, дорожник с отбойным молотком в руках, менялы, и все смотрят в небо. Как один. И ты не выдерживаешь, выходишь на остановке и тоже поднимаешь голову. А там хищная птица красного цвета с загнутым клювом, выделывает пируэты. Над тобой. В сером облачно небе. И набирает высоту над тобой, идет стремительно вверх, из сопел огонь, и гул. И этот гул достигает тебя и кажется даже слегка отодвигает назад. Страшно и прекрасно одновременно.
Потом автоквест, впечатления в отдельный пост :)
И, наконец, сегодня. Фотосессия. Ведущих корреспондентов (как попал Лалетин непонятно, правда, но просто хороший %)) и просто ведущих, для журнала Городской формат. У Купцова. Сначала нас одевали в Max Mare. Долго одевали. Потому что шмотки там жуткие. И мы никак не хотели одеваться жуткие шмотки. Но потом выбрали из зол меньшие и долго впечатлялись, как эти ужасные тряпочки могут стоить по 15-28 тысяч. И неужели это кто-то покупает??? Ну а потом визажист, эмоции, от неформального общения, друг от друга, красивых и воздушных, и всего несколько минут перед камерами. Но сколько удовольствия :) Пыталась фотографировать сама. Но лох - это призвание. Куда делся фокус? ау? В общем сумбур и разочарование от себя.

На море сегодня большие волны. Вечером они набегают на берег, и разбиваясь о камни, гаснут розовой закатной пеной, как последние огни на углях. Солнце оранжевой монетой стремительно падает за нежно сиреневый горизонт. И, слегка ежась от внезапной, влажной прохлады, понимаешь, что вот оно -- настоящее, именно это, а не вечная погоня за деньгами, карьерой и прочей шелухой. Здесь исполняются детские мечты. Когда опускаешься в воду, раскидываешь руки, и под них тут же два мощных плавника. И даже, если ты ухватишься рукой только за один и тебя уже стремительно несут вперед, второй догоняет и настойчиво тычется в ладонь. Морды у белобочек улыбающиеся и довольные, и совершенно непонятно кто радуется больше, они - умные и красивые, ты, прижимающейся лицом к дельфиньей спине, или ребенок, который кормил рыбкой, существо, которе язык не поворачивается назвать рыбой. Существует такое поверие, если прикоснуться к дельфину, то исполнится самое заветное желание. Я ничего не загадывала, просто хотела быть счастливой, также, как сейчас, держась за двух красавиц и летя с ними по воде.

цикл: случайности
И все же ты пришел не через дверь, и не сегодня, и даже не завтра. Не знаю, подгадывал ли ты момент или просто так вышло. Хотя, зная азы поведения тебя, все же просто так. Я почти смирилась с наличием двери в моем доме и иногда, болтаясь в гамаке, осмеливалась рассматривать ее в упор. Просто не подходила близко и уж точно, не допускала мысли, чтобы открыть ее вновь.
Ты позвал меня не на рассвете, и не на закате. А, именно, в то время суток, когда день начинает неуловимо перетекать в вечер. Где-то на границе между полуденными и сумеречными тенями. Я спала. Дневные сны, как известно, самые безобидные и безопасные, и зачастую – это был единственный шанс выспаться без последствий. И все же, ты и тут смог меня достать. Задыхаясь от твоей тоски и горечи, я практически бежала, чтобы увидеть тебя. За пределами дома меня ждал незнакомый город, такое порой случается. Но, он не был чужим. И, где ты ждешь меня, я тоже знала.
Одинокий и очень сильный, ты стоял под кроной огромного дерева с листьями в форме звезд. Это странно, но детали вокруг, я запоминала лучше, чем твое лицо. Я уткнулась в тебя, и еще через пару секунд обхватила руками. Сколько мы так стояли? Думаю – одну крошечную вечность, чувствую – всего пару минут. Таймер был запущен, и что-то внутри подсказывало – времени у нас совсем нет. Я помню старинную ратушу и крупные, выглаженные тысячами ног, булыжники мостовой. Мы держались за руки, и ты говорил, говорил, говорил. О том, как нельзя порой давать обещания, и как нужно их выполнять. Как ты виноват. И, как тяжело тебе, порой. А потом была по-домашнему уютная гостиница. И, губы с горчинкой и привкусом осени. Так, целуются и любят, когда расстаются навсегда. Люди. Но, именно, в эти моменты, мы были, как никогда людьми. Мы никак не могли остановиться. Выпивая друг друга до капли. Ворованное счастье такая штука, которую надо брать ровно столько, сколько дают, не больше и не меньше. А потом ты спросил: «ты меня понимаешь, да?» А я, как всегда, легко улыбнулась: «Я же была создана, чтобы всегда понимать тебя, ты разве забыл?».
- Я хочу остаться
- Нельзя, мой, тебя там ждут – и я подтолкнула тебя к выходу.
И только потом, когда ты ушел, заплакала. Горько и безысходно.
А дома. Дома было все по-прежнему. И никакой двери в твой мир.
Но что-то мне подсказывало, что рано еще ставить точку…

Холрич ты помнишь?
цикл: случайности
Когда вода коснулась губ, я вздрогнула и открыла глаза. Безопасность настолько сильно окутала меня, что я позволила себе расслабиться и задремать в ванной. Аромат чампаки то расслаивался иланг-илангом, то апельсином, то собирался воедино. Я плеснула масло в воду даже не глядя. В тот момент мне было все равно. Главное, я вновь была в своем доме и пока в комнате на низком тапчане сидел хозяин, за дверь можно было не беспокоиться. ( Read more... )

Утро понедельника началось со слов продюссера: Ты едешь в командировку. Ответный вопрос: "куда" был скорее формальностью. Командировки я люблю до дрожи. И мне все равно, север, юг, запад, восток - главное за. Главное вне. Место-Хакасия. Цель - потопы, сброс воды на Саяно-Шушенской ГЭС, пугающая всех до истеричности трещина в ГЭС и ключевая фраза топит Абакан.
- А я хочу с Лебедевой - это Ляйс
- О, а можно я Ляйса возьму - это была я
- да по хрену - это был продюссер.
водитель даже не обсуждался.
- ты, главное, купальник возьми и тапки - сказал Андрюха (водитель) - купаться будем в озерах, а теплые вещи не надо.
Не надо, так не надо, Хакасия, она же солнечная - подумала я, и, прихватив только пару баночек ред-була, тронулись в путь. Мы ехали, ехали, ехали и к 5 часам вечера приехали. В Абакан. Отпускная Анька Горелова накормила нас окрошкой, и сильно удивившись новостям, что ее родной город топит, позвонила местным телекам. Телеки удивились еще больше. Просто потому что новости - наша профессия, а топило неделю назад, но пару адресов назвали. Первое - село Очуры, находилось километрах в 40 от Абакана. Но нам было уже по фигу. Азарт, знаете ли. 500 километров проехать, а тебе фигу, нууу, нет. Очуры встретили нас обилием кур, петухов, уток и гусей и удивленными местными жителями. Их тоже не топило. Ах так, решили мы, тогда поедем в Саяногорск, а точнее в поселки вдоль Енисея, поближе к Саяно-Шушенской ГЭС. Подумаешь, 50 километров туда, 50 сюда, че уж мелочиться. Впрочем, забегая вперед скажу, там тоже никто тонуть не собирался. Но на Шуше я вспомнила, что у меня есть фотоаппарат, поэтому под катом продолжение с фотками :)
( 26 картинок на 2,43 МБ )

цикл: случайности
Мы сидели втроем за столиком, и я улыбалась. Я знаю, в какой момент, как надо улыбаться. Тому мужчине, что сидел сбоку, не поворачиваясь, хитро и с легкой иронией, иногда заглядывая, в глаза. Снизу вверх. Он был выше, даже когда я поднималась на ступеньки. И старше, а от того, еще беззащитней для экспериментов. ( Read more... )

цикл: случайности
Их наука в моей жизни стала одной из главных. Это было в одной из прошлых жизней. Мы сидели за низким столиком, монах-мастер чайных церемоний молча насыпал, заливал, разливал, мы вкушали, случайные люди, вдруг оказавшие за одним столом и старец вдруг тихо произнес: "Останавливать мысль - одно из высших достижений чайной церемонии". "Как это?" - довольно глупо переспросила я. "Медитация" - улыбнулся старец: "Это когда в голове нет ни одной мысли". Я криво усмехнулась: "Нуу, в последнее время, для меня это почти привычное состояние". "А почему вас называют старцем, мне кажется вам нет и 50".
- "Ну, это как молодые генералы, знаешь?"
Я прожила среди них недолго. Чью-то короткую судьбу. Останавливать мысль - оно того стоило.
Я ввалилась в мой мир на исходе последних сил. Срывая на ходу одежду, и бросая ее по ходу, я выпила стакан молока, опалилась ледяным душем, выжигая тебя, плотно задернула темные шторы, и стерев рукой остатки твоей двери, упала голой поперек кровати и заснула. Я была абсолютно спокойна этим сном. Темным и лечебным. Без единой полутени, без крошечного намека на мысль. Такими снами я копила силу. Ту, что получила взамен тебя. С твоим уходом я научилась многому. Бродить по чужим мирам, и просыпаясь слизывать чью-то кровь с губ. Пить сок ядовитых растений и не умирать, демонически смеяться, загадочно молчать, и курить длинные сигары одной затяжкой. И даже совсем не курить, я тоже научилась, как спать голой, и забывать о случайных любовниках, так, как будто их и вовсе не было. Я стала отвратительно-красивой и мило-уродливой, превращаясь саму в себя, только шагнув в свой дом. И засыпая сегодня, я помнила одно, больше никаких связей. Я стерла все, что было. Но открыв глаза, я поняла, что что-то пошло не так. Палец. Стирая иероглиф, от твоего прикосновения я не вздрогнула, но больно уколола его о розовый куст. Потом ты зализал рану, обещая, что все заживет. Поднеся руку к глазам, я внимательно рассмотрела все пальцы. Следа не было. Боли тоже. Собрать одежду и сжечь. Я села. И вдруг, увидела ее. Дверь. В твой мир, ту, которую стерла перед сном. Она нахально портила мою стену, и казалось усмехалась надо мной.

цикл: случайности
Забыв, что Саёнара, прощание надолго, я пришла незадолго до рассвета. В час, когда человеческий сон самый крепкий. Я знала, что в окнах темно. И мне надо было стереть остатки иероглифов. Зацепленные твоим взглядом, они царапали мою силу. Я потеряла все двери, чтобы бродить между случайными мирами, кроме твоей. То был знак, не сметь оставлять знаки. Прежде чем шагнуть через порог, я долго всматривалась в темноту, но ничего не слышала, кроме ора очумевших от лета дроздов. Иероглиф был на месте. Протянув руку под розовый куст, я легонько смахнула остатки в небытие. Как хорошо, что я научилась не вздрагивать от неожиданности и совсем разучилась бояться. Ты положил руку на шею. Так, чтобы я не могла дернуться. Хитрее. Я забыла, что ты хитрее. И не хотела показывать, что я сильнее. Я могла раствориться, как и положено снам, но просто вздохнула. Ты не задавал вопросов. Мы просто хотели друг друга. Как и целую вечность назад. Я все же ушла. Когда ты спал. Растянувшись во весь рост на кровати. Привычно подула на челку, тихонько оделась и закрыла дверь.

цикл: случайности
Я приходила к твоему дому. В окнах горел зеленый свет. Это значит мне можно было зайти. Но я села у порога и тонким прутиком рисовала короткие хокку.
К западу лунный свет
Движется. Тени цветов
Идут на восток.
Ты спишь. И странные сны так реальны. Ты видишь, как на влажной земле возле дома появляются иероглифы. И почти зная откуда они, просыпаясь, спешишь к распахнутой двери. И замираешь, встав ногами на теплую ступеньку, смотря, как розы засыпают странные письмена.
Саёнара.

А самолетик маленький, старенький и нет никого посторонних. Все летят в одно место и по одному делу. Столичные журналисты из газет делают вид, что им все знакомо, и выражение легкой брезгливости, пополам со снисходительностью и высокомерной усталостью не сходит с их лиц. В этих крошечных самолетиках своя прелесть. На них летать не так страшно, главное, помнить, что если откажет двигатель, он может планировать, а если крылья оторвет, так уже все равно. Легкий гул, ровная трасса, и кажется, что не на взлет, а просто хорошая машина, на хорошей скорости. А он, и правда, не на взлет, а выезжает на полосу. А потом натужный гул, и шасси отцепляются от земли. Ум-ум-ум – говорит самолетик и упрямо ползет вверх. Не взлетает, а именно ползет, метр за метром – ум-ум-ум, ворчит сердито. И чуть позже довольно – уууууууу, забрался. И, можно уже не ворчать на толстый слой белых облаков, сквозь которые было так сложно продираться поближе к солнышку, а просто лететь над ними. Вот удивительно. Там далеко под этими пушистыми полями, серая прослойка и что мерзкое моросит вниз, а тут. Тут лазурь вперемешку с золотом. Тут иконы писать можно. Улечься бы на эту перину, и закрыв глаза, греть пузо, а когда надоест, перевернуться на это самое пузо, проковырять окошко и подглядывать за всеми сверху.
Север встречает теплым ветром и проливным дождем. Шлепая по лужам, мы несемся к автобусам, рассаживаемся, расскладываемся и затихаем. И, как в большой колыбели, нас качает по сплошному бездорожью, а за окном остановки: Апрель, Октябрь, Январь. За 20 минут все времена года. А, кто-то, круглый год живет в Октябре, или в Июне, и выводит на конверте обратный адрес: Июнь….
А полная река еще не знает, что ей осталось совсем немного быть свободной. Что скоро оденут ей, девке незамужней, кольцо. Обвенчают по расчету, и будут гордую, всю жизнь усмирять. И там, где мы стоим сейчас, через пару лет будет дно, глубокое-глубокое. А пока, лови жадно влажный ветер и хлопья снега. И, снова, колыбель на колесах, вот поселок Временный, такой постоянный. Говорят, у временщиков нет прописки, ведь, живут они во времени временно. И убогий северный город с домами, как под копирку с бамстроя, деревянными тротуарами, поверх прозрачных луж. И опять самолетик с местами, согласно, предыдущему полету. И деревянный аэропорт с белыми буквами, мелькнувшими напоследок в иллюминаторе.

Мой теплый север устал выручать меня,
Махнул рукою - мол, все, выбирайся сам...
Hо песни остались - знаками на камнях,
Да, песни остались - искрами по глазам.

И я ушел, я заплел следы, как бешеный заяц.
Лишь синяя стрелка могла сказать, что ждет впереди.
Как осенний ветер хлестал меня - я шел, озираясь,
Лишь теплый север видал, как я уходил

А теплый Север принадлежит тому,
Кто засох, как листик, между его страниц,
Чьи прошлые письма тлеют в чужом дому,
Чей путь обозначил чокнутый романист,

Кто ползет по строчке, чей переплет закроется вскоре,
Кому будет дорога - брести во тьме, по ходу учась,
Как читать целлюлозную листву ночных территорий -
Роман о вечной любви - четвертую часть.

Жить между страниц -
Веришь ли ты, любишь ли ты.
Помнишь ли ты между страниц...
(с) Медведев

Я шла домой и думала о том, как много хочется сказать и написать. И про этот снег. И про то, как у меня сегодня брали интервью, и про то, как мы ездили на тренировку, и пока, Саша с Сашей были на льду, я написала новую сказку. И про то, как мы душевно посидели у Ташки и Женьки, и даже про то, как мой сын только что упал во сне с кровати. И пока мы с бабушкой добежали с разных концов квартиры, он чего-то причитая и не открывая глаз, забрался обратно. Но передумала. Я вспомнила. Снег. Он идет так интересно. Как десант на учениях. Сплошной стеной. Он стремительно летит вниз, и уже почти рядом с землей, вдруг устает и ложится лениво-лениво. Местами, строгие ряды замерзших капель, вдруг, превращаются в хаос. Я, может, даже,потеряюсь, если эти ряды станут плотней. Синее такси смешно подпрыгивает на лежачих полицейских. Водитель, наверняка, матерится внутри. Они все матерятся на этих тройных буграх. А дорожный знак похож на крышку с пимпочкой. Или звонок на гостиничной стойке. Дзинь-дзинь, а дайте мне ключик. Я больше не пишу писем. И ни с кем не разговариваю. Даже сама с собой. И не смотрю по сторонам. Я просто иду домой.

А идти на улицу совсем не хотелось. Но если, что-то делать, то от всей души. А там. А там в сером, загаженном вечере плавала весна. Сама по себе. Как большой кит. И крошечные веснушки верб тихонько потрескивали, выбираясь на свет. Что-то щелкнуло. Надломилось. Обнажилось и горячим по щекам. И заныло-заныло-заныло. Пару стопок водки и пиалы зеленого чая. Рано, не время - белой пеленой в свете ночных фонарей. Достать бы это занывшее. Красным живым пятном в контрастную девственность до состояния хрусталя. Чтобы и дальше равнодушно позванивать на чужие прикосновения: дзинь-дзинь

Тонкие, почти белые кружевные цветы пахнут так тонко, так нежно. И даже не верится, что еще пару недель и на их месте появятся сначала зеленые, а потом красные ягоды. И еще чуть-чуть и сквозь тонкие стенки кожуры на ладонь упадут светлые зерна. Только потом, после обжарки они приобретут шоколадный цвет и по квартире поплывет горьковато-сладкий, неповторимый аромат. И в нем не будет ничего от той белоснежной, прозрачной невесомости. Кофе, это женщина.

Какая-то тонкая одинокая снежинка безумно кружилась перед носом, билась, как безумный в пляске святого Витта. Аууу, ваууу - вдруг прорезает шум улицы почти человеческий вскрик. И люди, вынырнув из собственных мыслей озираются по сторонам. А на другой половине улицы, трусит круглым задом с хвостом-бубликом, небольшая коричнево-белая, как шоколадная паста, собачонка. Морда у нее потешная, слегка вытянутая вперед, - аууу, вааууу - снова издает собачонка и от этого длинного аувау, ее мордаха становится еще длинней. Парадокс в том, что тоски нет. И кажется, она просто так, вслух, как некоторые дамочки, привлекает к себе внимание. Аувау - вот она я! Аувау - не любите вы меня! (ну это так, чтобы все тут же сказали, ну ты, че, любим, любим). И уж совершенно до неприличия, напоминая тех же дамочек, не глядя на светофор, несется через дорогу. "Ах" - в едином вдохе замирает вся остановка. Неспешно идущая Волга, становится еще неспешней, водитель укоризненно глядит на людей, как будто это они виноваты в выходке собачки-дамочки, а она виляя задом, уже на тротуаре. И все выдыхают.
Я слышу звуки, чувствую запахи. Очень отчетливо. Мне думается знаете что? Что я болела. Долго. Тяжело. И выздоровела. Неожиданно. Для себя. Жданно, для тех, кто держал за руку. Спасибо вам. Еще немного пусто, как это бывает после неизлечимых недугов, когда выход только один, а потом выясняется, что иногда приговор ошибочен. И я немного растеряна, ошарашена. Но жива. И здорова. И я пишу новую сказку, для тебя красивая, далекая и близкая для меня, девочка! Еще пару дней, ладно? Это будет красивая сказка. Не сердись, что я пропала.

А на улице +1. И легкие капли дождя, как морской бриз, нежно и свежо. Сумашедшая фея разлила в воздухе волшбу. Так спокойно. Так уверенно. И губы скользят по лицу. Женские. Мужские. Кто-то шокируется. Кто-то восторгается. В зеркальном отражении - расплывшаяся чернота Нефертити, одуряюще похоже. Продолжим?

Тонким языком по острому лезвию. Длинными пальцами - алые капли. Поймать. Слизнуть. Улыбнуться довольно. Мой внутренний суккуб набирает сил при свете дня. Не смотрите мне в глаза вечером. Себя увидите.

Ох, от непередаваемости прекрасного так внутри все в комочек... аж не выдохнуть... в нежно-синих сумерках, все одного цвета, бархат оттенков. Мягкое небо, заснеженные крыши, крученные, как мяч в подачах, снежинки - не голубое и не синее. И только один цвет нарушает, нет, дополняет все это. Выпуклая клавиша оранжевого фонаря. И все это, какие -то недолгие минут 5. Оттенки вечера меняются так стремительно.

Тонкие камушки. Стопочкой. Плоские. Такие как надо. Я брожу по берегу и собираю их с таким упоением, с каким никогда не собирала грибов. Мен кажется самой, что сейчас весь смысл жизни заключен, именно, в этих обкатанных рекой, блинчиках. Стопочка растет и рушится. Мой собственный Вавилон. Перепутаны языки. Я сама с собой говорю на разных языках. Утром на одном, в обед на другом, вечером на третьем, и только во сне я превращаюсь в полиглота, и заканчиваю стройку. Время собирать камни. На берегу все стремительно, как течение. Вот одно время, вот другое. Сначала собирать, а потом разбрасывать. Прицельно. Надо так слегка наклониться, а потом метнуть блинчик по самой кромке. И считать. Раз-два-три, сколько еще? Прыг, прыг и бух на дно. И только круги, множество кругов по воде. От каждого прыг, и от одного бух. Считать круги необязательно. На берегу реки столько всего необязательного. Скоро вешние воды. И блинчики. И берега.

А хочешь, хочешь я буду писать тебе бумажные письма. Я приду в магазин, куплю самую толстую тетрадь в клеточку, попрошу чернил, заправлю старую ручку с золотым пером и буду писать тебе вечерами длинные письма. В круг желтой лампы будет попадать лишь тетрадь и рука, старательно вписывающая буквы в клеточки. ( письма )